Слоников родил Шутку. Шутка посмотрела Слоникову прямо в глаза и скорчила противную рожу.
- Ты мне не отец! – так и заявила. Слоников аж за сердце схватился.
- Как не отец?! – сердечный приступ, мелко хихикая, подкрадывался к нему из-за спины. – Я ж тебя в муках… Я ж тебя вынашивал… Я ж ночей не спал.
- Не фига! – Шутка встала в гордую позу. – Не отец ты мне – и все тут.
- А кто ж тогда отец? – удивился Слоников.
- Народ! – задрав нос, ответила Шутка. И пошла гулять.

Кирпич застыл в воздухе в сантиметре от головы.
-АААААААААА!!! – еще немножко покричал крутой дисингер Кошкин и попытался упасть в обморок. Не получилось.
Кошкин приоткрыл левый глаз. Кирпич висел.
- Ааааа? – шепотом и как-то вопросительно покричал Кошкин.
Кирпич висел.
- АААААА! – Кошкин стал кричать протяжно.
Кирпич висел.
- ААААААААА! – прокричал крутой десингер: он попытался изобразить льва.
Кирпич висел.
- А! – махнул рукой Кошкин. И пошел.
- Шмяк! – сочно сказал кирпич. И упал.
- АААААА! – запрыгал на одной ноге Кошкин. На кирпиче яркими неоновыми огоньками горела добрая надпись: «С первым апреля!» Шутку Кошкин не оценил.

У Ватрушкина было Лето. У всех – Весна, а у Ватрушкина – Лето. Как-то нетипично. От этого Ватрушкин скучал.
- Ты это того, Ватрушкин – не скучай, - подбадривало его Лето. – Ты, типа, не один. Ты, типа, со мной.
- Да ну тебя! – отмахивался Ватрушкин. – У всех весна, а у меня – только ты, компьютер и холодильник. С мышкой. Живой. Несправедливо.
- Ватрушкин, это же прекрасно! – обрадовалось Лето. – Мы есть друг у друга! Ты, я – и холодильник!
Ватрушкин посмотрел на Лето, и ему стало нехорошо. Почему-то вспоминались потные женщины, теплое пиво и добрые милиционеры. Почки, печень и что-то еще тревожно шевелились.
«Инстинкт», - подумал Ватрушкин. «Основной».
- А я от тебя удеру! – отважно заявил он Лету. – Я такой.
- Не хуя, - Лето скорчило ему рожу. – Мы с тобой навечно.
- Совсем-совсем? – опечалился Ватрушкин.
- До осени, - сладострастно вздохнуло ему Лето. И чмокнуло Ватрушкина в щечку.
- Цок-цок! – звонко щелкнули длинноногие каблучки.
И Лето превратилось в Весну.

В дверь постучались нагло и требовательно.
- Кто там? – осторожно спросил Кочерыжкин, сощурив от старательности левый глаз и сплющив о дверь правое ухо.
- Это индейцы, Кочерыжкин, открывайте, - ответили из-за двери индейцы.
- Это еще зачем? – удивился Кочерыжкин. – У нас все дома. Я – и тараканы. Семь штук. Иванов, Петров, Водкин, Слоников, Мышкин, Кошкин и маленький Степан Данилов. Все на месте, индейцы нам не нужны.
- Кочерыжкин, откройте, - индейцы требовательно ударили в дверь тараном. – У нас топор войны и лошади. Мы тоже хотим к вам и тараканам.
- А у нас вечеринка, мы вас не приглашали, - заявил Кочержыкин и булькнул пивом. – Вот так.
- Да-да-да, - закивали головами тараканы Иванов, Петров, Водкин, Слоников, Мышкин, Кошкин и маленький Степан Данилов.
- А у нас вигвам! – заявили индейцы.
- В смысле? – удивился Кочерыжкин.
- Ну, это так, для поддержания разговора, - смутились индейцы. – Хвастаемся.
- А у нас табуретка! – гордо заявил маленький Степан Данилов. И все ему зааплодировали.
- ЫЫЫЫЫЫЫЫ, - простонали индейцы.
- Что ЫЫЫЫЫЫЫЫ? – Кочерыжкин насторожился.
- Завидуем, - отозвались индейцы.
- Табуретке или принципиально? – Кочерыжкин вопросительно задрал ухо.
- Принципиально, - индейцы мужественно крепились.
- Ха-ха-ха! – злобно захохотал Кочерыжкин и торжествующе булькнул пивом.
Индейцы сломались и заплакали. Тараканы Иванов, Петров, Водкин, Слоников, Мышкин, Кошкин и маленький Степан Данилов бегали по квартире с табуреткой. Они праздновали! Только соседи были против. Но Кочерыжкина это абсолютно не волновало. Он был пьян в дупель.

Собак Лайка был пионер и первый космический спутник.
- Я спутник! – кричал Лайка и вилял хвостом.
Но Лайка никто не слышал. Потому что космос – он вакуум.

Реальность от Анечки была в шоке. Просто абсолютном. Так, чтобы с ног и хлабысь. Так, что просто тапочки откинув. Сидела и нервно в сторонке курила, хоть и бросила тринадцать лет, щесть месяцев и два дня назад. Курила паршивый, мерзкий «Беломорканал», тот, что только бомжи да недобитые интеллигенты курят, курила и бросала на Анечку недобрый взгляд. На недобрый взгляд Анечка внимания не обращала. Анечка была брюнетка, но это ничего не меняло, поэтому реальность пыталась биться головой об стенку: получалось плохо.
- Ну скажи, что ты такая ДУРА? – Реальность бессильно опустила руки.
- Я не ДУРА, я женщина, это ж понимать нада! – подпрыгнула Анечка, и, немножко повисев в воздухе, спустилась на землю.
- Я тебе человеческим языком пояснила – не можешь ты летать! – нервно дернулась Реальность. – Не можешь! Ты понимаешь?
- Нет, не понимаю! – мотнула косичками вредная Анечка и изобразила в воздухе слоника. Слоник получился неудачный, не розовый: это Анечку огорчило.
( - А ты знаешь что человек - существо нелетучее? )

Нарыл у себя в закромах такую ХРЕНЬ. Жто я писал? О_О

Нанайский мальчик с труднопроизносимым именем Шурик пилил геологов на дрова. Это было жестоко и геноцид.
- Я против! – гордо заявлял собачка Федечка по-французски.
Но Шурик по-французски не понимал – он был необразованная скотина и тайный помощник корейцев. Геологов становилось всё меньше.

Собак Лайка был герой звездных сфер и просто хороший человек.
- Ты хороший человек, Лайка, - хлопали его по плечу инопланетяне.
- Гав! – отвечал Лайка. И кусал инопланетян за ноги. В качестве знака дружбы, разумеется.

Собак Лайка был позитивной единицей вселенной. Как теплые булочки с молоком или бабушкина улыбка.
- Летаешь? – хмуро спрашивал его Главный конструктор космических ракет.
- Гав! – задорно отвечал ему Лайка: он был животное и не умел разговаривать. И поэтому любил макароны.

За столом, в телогрейке и пушистых розовых тапочках, сидел Бог.
- А что это вы тут делаете? – спросил таракан Семен у Бога.
- Я не здесь, - ответил Бог таракану, - я везде.
- Везде-везде, - восхитился Семен, - даже в хлебнице?
- Угу, - многозначительно кивнул Бог.
- Хлебушка тогда принесите, а? – улыбнулся Семен. – А то очень жрать хочется. Честно-честно.
На Семена свалился батон.
- Черствый! – таракан, пятясь, выбрался из под свалившегося на него счастья.
- Ну, извини, - пожал плечами Бог и сотворил Задумчивую Вселенную. – Другого не было.
- Сойдет, - махнул Семен лапкой. И приступил к трапезе.
Задумчивая Вселенная задумчиво вращалась. Бог ел суп.
Когда стемнело, Он зажег звезды. Семен к тому времени уже спал.

Стихийная блондинка Олечка посадила Здравый Смысл в баночку и стала всячески над ним издеваться, а точнее: кукукать.
- Ку-ку, мой маленький, ку-ку! – нежный, грудной голосом Олечка звучал похоронным набатом.
- Помогите! Спасите! Хелп! – Здравый Смысл судорожно попытался вскарабкаться по стеклу, но соскользнул: Смысл был маленький, а Олечка была стихией.
- Какой ты хорошенький! – ласково проворковала девушка. – Сладенький!
- Я не сладенький! – забился в истерике Здравый Смысл. – Я Смысл! Здравый! Я Центр вселенной! Лучше отпусти! Предупреждаю – меня будут искать!
- Ой, какой забавный! – хихикнула Олечка в кулачок. – Я тебе бантик повяжу. Розовенький!
- Не надо бантик…, - задохнулся Смысл и расплющился по стенке банки.
- Ты и так милашка, а с ним - еще с краше будешь, - проворковала стихийная блондинка Олечка и ласково так улыбнулась. Здравому Смыслу стало плохо.
- Кто-нибудь… - выдавил он.
В комнату зашел глупый программист Фитюлькин.
- Хелп ми, Фитюлькин, хелп! – жарко зашептал Здравый Смысл. – Погубит она меня, Фитюлькин, как есть погубит.
Фитюлькин только замычал.
- Ты не мужик, Фитюлькин, не мужик, - истерично взвизгнул Здравый Смысл. – Я ненавижу тебя, Фитюлькин, ненавижу!
Олечка, мурлыкая, перебирала бантики. Фитюлькин прятал лицо в ладонях.
- Фитюликин, ну хоть что-то… - всхлипывал Здравый Смысл. – Хелп…
Олечка двинулась к банке. На ее лице сияла безмятежная солнечная улыбка.
- ФИТЮЛЬКИН!!!!!!!!!
Фитюлькин плакал.

Здравый Смысл прижился в баночке. По вечерам, когда Олечка болтала по телефону с подружками, Фитюлькин доставал здравый смысл из баночки и играл с ним в шахматы. В последнее время Смысл все чаще бездумно рисковал фигурами. Терять ему было уже нечего. Бантик ему шел.

Стихийная блондинка Олечка строила мостик. Из розовых плюшевых слоников. Из маленьких таких. Мостик рос, росла и толпа зрителей.
- Олечка, - спросил глупый программист Фитюлькин, - а на… В общем, я бы даже сказал больше – зачем?
- Как зачем? – удивилась стихийная блондинка Олечка. – Городу нужен мостик! – и пнула ногой очередного слоника. Активисты природоохранных организаций быстро зашелестели книжечками, однако, не прошло и минуты, как с разочарованием отложили их в сторону: о плюшевых животных в инструкциях ничего не говорилось.
- Нет, это я понимаю, - вздохнул глупый программист Фитюлькин. – Я другого не понимаю – зачем городу мост?
- Не мост, а мостик, - поправила его Олечка. – Экий вы непонятливый. Глупышка! – радостно вспомнила она подходящее слово и расплылась в лучезарной улыбке.
- Хорошо, Олечка, мостик, - глупый программист Фитюлькин крепко сжал себя в руках – чтоб не сбежать. Большая часть толпы тут же обнялась – ей тоже хотелось сбежать. – Зачем городу мостик? И почему именно мостик, а не мост?
- Ой, ну и глупый Вы, - разочаровано вздохнула стихийная блондинка. – Наверное, программист. Разве непонятно: мостик – он маленький, значит – симпатичненький. Так красивее.
- А слоники тут причем? – крепился глупый программист: он единственный стоял на ногах. Остальные бегали, прыгали, летали, изображали Наполеонов – в общем, всячески сходили с ума.
- Зайка, - ласковым, грудным голосом молвила стихийная блондинка Олечка: таким голосом говорят с маленькими и непонятливыми детьми. Ну или с большими, толстыми дядями в пеленках и с соской – зависит от средств и обстоятельств.
- Зайка, - повторила Олечка, и глупый программист Фитюлькин почувствовал, как у него начинают пробиваться и гореть ушки, - это же элементарно. Мостик – он маленький. Значит и слоники, из которых его строят, тоже должны быть маленькими.
Глупый программист Фитюлькин почувствовал, что его крыша уезжает далеко-далеко. Там все было просто и понятно, там мосты строились из камня, там была логика, там…
Но суровая реальность вырвала его из сладких грез и нежно поцеловала в щечку.

Мостик из Розовых слоников глупый программист Фитюлькин может видеть из окна каждый день. Поэтому в окно он старается не смотреть. Как, впрочем, и на постель. В ней громко и решительно, храпела стихийная блондинка Олечка.
Пробегавшие мимо тараканы сочувствовали Фитюлькину, но поделать ничего не могли. На пальце у Олечки желтым золотом горело обручальное кольцо.

Бубликов решил жениться по расчету. Надел коньки на шею, связку бананов в зубы взял, соседа на веревочке прихватил – чтобы не абы как, чтоб не бесхозно, и пошел. Преимущественно по квартире – Бубликов любил комфорт.
На исходе второй недели, забредя в район кухни, Бубликов наткнулся на Жену. Жена Бубликову попалась правильная : Жена жарила котлеты, варила борщ и грудь у нее была серьезная и обстоятельная.
- Здрасте! – представился радостный Бубликов. – А у меня коньки есть! И сосед.
Жена ничего не сказала, лишь взглядом по Бубликову скользнула – и опять в котлеты. «Старательная», - подумал Бубликов, доставая баян и дубину: он уже понял, что это судьба. Подумав, он сменил дубину на лопату: Бубликов был патриотом и реформистом.
- Мадам, - кашлянул он, - хотите за меня замуж?
Жена и бровью не повела. «Рисуется», - подумал Бубликов, и стукнул Жену лопатой. Любя. Жена осталась стоять. Лопата сломалась.
«И крепкая!» - радостно подумал Бубликов: он хотел надежную женщину. Сосед, подлец, тем временем скулил: он выпрашивал котлетку. Такого подхода Бубликов не понимал: он был мужик.
- Мадам, у вас борщ и котлеты, у меня – бананы и верное сердце, - признался в любви Бубликов. – Давайте меняться, а?
Жена лишь бюстом качнула: поднявшимся ветром уронило кактус. Сосед пискнул и спрятался под стол.
«И неприступная», - восхитился Бубликов, подхватил баян, и сыграл попурри из Верки Сердючки, Михаила Круга и Седьмой симфонии Бетховена. Тараканы дружно зааплодировали. Сосед кинул кактусом. Бубликов увернулся.
Жена лишь плечиком повела. Грохот лавины на далеком Эвересте на время скрыл аплодисменты.
«Ну хорошо», - Бубликов понял, что надо действовать решительно. Оставался последний шанс. Он подтянул штаны, надвинул на лоб шапку… Шагнул вперед… Сосед и тараканы в ужасе закрыли глаза…
- Ах, какие котлетки! – зашамкал Бубликов деликатесом. – Ах, какой супчик! – пробулькал он в поварежку. – Ах, какой…
- Бубликов, Я люблю тебя! Я хочу от тебя ребенка, Бубликов! – закричала Жена. И бросилась ему на шею.

Когда через девять месяцев Бубликова выписывали из травматологического отделения городской больницы, он уже был счастливо женат. К тому моменту детей у него было пятеро.

Гвардейцы ржут, пугая лошадей,
Гремят орудья, свищут злобно пули.
Но, что бы вам там в уши не надули,
В горящий дом, коня ли на скаку ли...
Есть женщины пока в стране моей!*

*Стихи - radist_chingiz

Муз был суров, небрит и в трусах с сердечками.
- Пиши, - сказал Муз Наташке, и трямкнул на маленькой такой балалаечке. Противный звук родился и сразу же издох в страшных мучениях. Кот схватился за сердце: завидовал.
- Что писать? – не поняла Наташка, и аккуратненько так отползла к стеночке. В цветочек.
- Стих пиши, поэт будешь, - буркнул Муз и опять трямкнул: в двери принялись биться соседи.
- Какой такой поэт, я в жизни стихов не писала, - Наташка правой рукой искала что-нибудь тяжелое, а левой – телефон, фотоаппарат и компьютер: почему-то хотелось всего и одновременно.
- Это ты почему стихов не писала? – рассудительно отметил Муз. – Э то потому, что у тебя Муза не было. А теперь есть. Даже в трусах. В сердечко. Я.
- Ну, а я вас не звала! – храбро пискнула Наташка. – В трусах он, видите ли…
- Могу снять, - оживился, встрепенулся Муз.
- Не нада, - твердо отрезала Наташка. – Меня устраивают и трусы.
- Жаль, - опечалился Муз. – А то я бы мог. Сразу бы вдохновилась! На поэму там или танка.
- На какой еще танк? – испугалась Наташка.
- Не знаю, - признался Муз. – Наверное, зеленый. Красивый цвет, правда?
- Правда, - кивнула Наташка. – Ты только скажи – почему я?
- Не повезло, - пожал плечами Муз. – Тупо не повезло.
И трямкнул на балайке. Обессилевшие соседи заплакали.
- Но я не умею, - попыталась отпереться Наташка.
- Не умеешь – научим. Не хочешь – у меня аргумент в виде трусов. Вопросы есть?
- Что писать та будем? – сдалась Наташка.
- Стих, - твердо ответил Муз.
- О любви? – восхитилась Наташка.
- О любви, - печально вздохнул Муз. И стал вдохновлять.

Соседей провожали в дурку всем домом. Они дергались и пели веселые песни. Муз трынькал на балалайке. Наташка не обращала на это внимания: она писала. В мире постепенно наступала гармония.
За исключением одного: планету срочно покидали крысы и тараканы. И что-то в этом было не так.

Я баклуши бил, а Корова мамонтов доила. Где животное редких зверей взяло, можно было в догадках теряться.
- Шах и мат, - буркнула корова, скосив на доску взгляд.
- Мы вроде, в шашки играем. То есть я с собой, - прищурился. – Тебя не звали. Ты вообще фикция, с мамонтами своими. Тут между прочим, Северный полюс, а не цирк! Тут суровые мужики, белые медведи и вмороженные в лед инопланетяне. Тут не место для сантиментов (корова кокетливо поправила платочек)! Тут ПРИРОДА! Тут водку бухают!
- Где? – встрепенулась Корова.
- У соседей, - буркнул я. – Сразу предупредили – нам не дадут. И из ружья выстрелили.
- Козлы, - беззлобно ругнулась корова.
- А ещё они сказали, что какая-то рогатая скотина в платочке у них все запасы соленых огурцов стрескала, спирт медицинский вылакала, и собаке моду набила. Скажешь, не ты?
- Не я! – резво сорвало с головы косынку бесстыдное природное недоразумение. – Собаку – не я! Собаку – мамонты!
- Но-но! – возмутились мамонты. – Мы, может, вообще вымерли и научный раритет! Фикция мы. Любой ребенок тебе скажет, что нас - не существует.
- Тут детей нету, - хмуро хлюпнул я носом. – Тут мужики и медведи. И снег.
- И трава, - шепнула корова.
- И трава, - поддакнули мамонты.
- Травы, между прочим, уже нет, - язвительную рожу скорчил. Корова схватилась за сердце.
- Как так – нет? – в ужасе она стала похожей на белый памятник вождю пролетариата с рожками.
- Нет травы, нет травы, - зароптали мамонты. Данное событие их сильно обеспокоило.
- Трава – предмет нестабильный, эфемерный, - выдохнул я сладкий дым. – Как мамонты. И коровы.

Спасли меня соседи. В мамонтов они не верили, а корове просто набили морду.

Богатырь Хомячков солил врагов в бочке с капустой. Он любил врагов соленых, и ещё с перчиком. И с брусничкой тоже любил.
- Хомячков, ты – изверг, - с наслаждением корил Хомячкова Главный враг.
- Я Родину защищаю, - супился Хомячков.
- А мы тебе денег дадим, - подговаривали враги.
- А я не возьму, - удивлялся сам себе Хомячков.
- Это почему? – удивлялись враги.
- Тогда солить некого будет, - выворачивался хитрый Хомячков.
- Так нечестно, - обижались врачи и топли.
«Что же такое деньги»? – задумывался богатырь, запечатывая очередную бочку с врагами. Что такое деньги, Хомячков не знал. Потому что сильный был и дурак. Ему так все отдавали.
Так богатырь Хомячков в очередной раз спасал Родину.

ШМЯК! по морде…Хлабысь! туда же… Это доблестный изобретатель, Томас Альва Эдисон, развлекается. Вот есть люди, живут себе скромно, не высовываются, никуда не лезут. Потому у них и жизнь человеческая, нудна и благообразна, всё как пологается. Ну пырнут, бывало, муж с женой друг друга ножичком – так ведь любя ж! Хотя может и не ножичком, спор то как раз выходит из-за того, что муж это самое оружие кухонного труда не заточил, а бросил наплевательски ржаветь. Ну, жена, соответственно, осерчала немножко - и на вилы паразита. Это если в деревне. В городе-то, люди – они ж попродвинутей будут. Там сковородкой действуют, чугунной, а иногда – и последним достижением прогрессивного человечества – револьвером марки «Кольт».
А Томас А. у нас не такой, нет-нет, дамы господа, совсем не такой. Эдисон у нас гений, запатентованный, он с своего имени деньги имеет и кладёт их в банк. Вот я сейчас пишу, а Томас А. коварно поглядывает на меня из глубины веков и деньги воображаемые, что от меня получит, алчно так пересчитывает. Прям как Кощей какой или ж злой и коварный представитель семитских кругов и мирового масонского заговора барон Ротшильд, царствие ему небесное, что б сдох, окаянный! Сидит, значит, Томас А., считает воображаемую деньгу, мысленно представляет, как он кладёт её а банк, и тут… ХОПА! Идея! То есть конечно не идея, а мысль, но если мысль правильно подать, поперчить, засервировать красиво, да правильного повара ко всему этому делу подсунуть, то сие будет не мысль, а уже таки идея!
Значит пришла Томасу Альве Эдисону в голову идея. Нагло так постучалась, (по-хамски, можно сказать), вломилась в мозговые полушария, разлеглась (хоть и не ждал её никто)… И начала свербить. «Пошли», - говорит, - «дорогой Томас Альва Эдисон, баб ебать и бить мужикам морду». Томас. А. стукнул кулаком по столу, рассердился.
- Нет! – говорит он. – Я великий изобретатель! Мне надо изобретения изобретать. Кинематограф, к примеру, аль телефон. А может – термоядерную баллистическую ракету!
- Но-но-но! – суетливо замахала лапками идея. – Ты совсем обалдел! Чужого-то не замай, оставь людям то хоть что-нибудь. Итак полторы тыщи патентов напридумывал – лимит на 10 лет вперёд у всей Америки, Северной и Южной, выгреб. Оставь хоть что-нибудь на будущее!
( - А самолёт можно? Ну, пожалуйста!  )

Продолжаем разоблачать мифы. Итак, сегодня - история братьев Райт

Дул холодный, проникающий до самых костей ветер. Небо было затянуто свинцовыми тучами. Уилбур Райт разогнулся, утёр пот со лба и звучно высморкался в грязный платок, украшенный незабудками и лютиками. Соседский мальчишка зааплодировал. Уилбур изящно поклонился, затем вцепился в верёвку и затянул её потуже.
- Уилл, а может, не надо? – пропыхтел Орвилл, пытаясь освободиться от пут. – Ну их, эти полёты! Зачем они нам сдались? Ведь велосипеды – это гораздо лучше! У них два колеса, сиденьеце, и потом, если грохнешься – ну переломчик там маленький. Падать то не высоко, велосипед-то на земле стоит! А?
- Пораженец! – Уилбур решительно поправил кепку. – Предатель! Посмотрите на него, люди! Это называется брат! Позор!
- Ну Уилли, подумай сам, - пропыхтел Орвилл Райт, - где ж это видано, что б человек летал? Человек никогда не полетит, это неоспоримый факт! Летают только ангелы, птицы, и сумасшедшие. Причём последних, заметь, держат в специальном доме. А туда прогресс ещё не дошёл. И пива нет.
( - Ты готов променять место в истории на пиво? )

- Вот здесь ещё один нарисуй! – ткнул пальцем Цезарь. – Мужественно получиться и красивою
- Да отстань ты, не мешай. Сам знаю! – Брут, высунув от напряжения язык, малевал на тоге крестики.
- Ты их того, поаккуратней изображай, - Цезарь завертелся, пытаясь получше рассмотреть результаты. – А то вся эстетика нарушиться.
- Да что тебе та эстетика! – Брут в сердцах бросил кисть на пол. – Всё равно ж будем в них ножиками тыкать!
- Ножиками – не ножиками, а красота должна быть, - наставительно произнёс Цезарь. – Не просто так, абы что и абы как – для истории стараемся. Понимание должно быть!
- Ладно, ладно, понял я, не ворчи, - пробурчал Брут. – Двадцать, двадцать один… Ну, и двадцать два для ровного счёта. Всё! Готово!
- Почему двадцать два? Где двадцать два? Откуда двадцать два? Договорились же, что двадцать три! – от возмущения Цезарь стал красным, словно помидор. – Почему ты никогда меня не слушаешь?
- А по-моему, двадцать два – лучше! – упрямо заявил Брут и набычился. – Как-то изящнее, куда не поверни – всё одна цифирь. И никто оспаривать не будет.
- Кому сказал – малюй крестик! – топнул сандалией Цезарь. – Малюй, кому говорят! Я Цезарь, в честь меня месяц в календаре назовут, пословиц и поговорок насочиняют! Я ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАЮ!
( - Да что ты кипятишься то? )

- У ти мой маленький, ути-пути! – Екатерина склонилась над мужем и потрепала его по головке.
- Я не маленький! Я большой! – покрасневший от гнева Пётр Первый стукнул её прямо по лбу. Росту в нём было едва ли два аршина, посему кулак попал точно в цель, и царица, охнув, упала прямо на свой обширный зад. Государь не любил когда его называли маленьким.
- Петруша, ты чего? – Екатерина с трудом приподнялась на локтях. – Ведь говорили же – не бить кулаками по лбу! Есть палка! Есть зад! По нему и надо бить! А вот эти твои дедовские методы – ладно лоб, его то не жалко. А вот если кулак расшибёшь? Или ещё того хуже – корону. А она, между прочим, инвентарная, к ней бирочка приделана. Кладовщик же потом меня живьём съест за порчу имущества. Даром что царица.
( - Это нервы всё, )