Темка специально для офф-топа. Рано или поздно возникают вопросы и проблемы, к постам не относящиеся. Жалко засорять комметарии дурацкими фразами ни к селу ни к городу. Посему вешаю туточки эту тему специально для этого.


Сижу, думаю, про кого бы сказку сочинить.
Варианты - про рыцаря-неудачника с оруженосцем (почти Сервантес, однако)
про трёх принцесс, которые хотели замуж
про Благародного Разбойника и Толстого Тролля
Совсем не сказочка, а тяжкая повествовательная быль про Меня на Северном полюсе, про корову
и про медведей.
Так же принимаются заказы по направлености сказочки - смешная, грустная, жизненая, ржательная.
Обновленьице: Пост начал разрастаться. Посему пихаю его повыше, если есть какие-то идеи, заказы или предложения по данному вопросу -пишите, авось исполниться8)
Варианты - про рыцаря-неудачника с оруженосцем (почти Сервантес, однако)
про трёх принцесс, которые хотели замуж
про Благародного Разбойника и Толстого Тролля
Совсем не сказочка, а тяжкая повествовательная быль про Меня на Северном полюсе, про корову
и про медведей.
Так же принимаются заказы по направлености сказочки - смешная, грустная, жизненая, ржательная.
Обновленьице: Пост начал разрастаться. Посему пихаю его повыше, если есть какие-то идеи, заказы или предложения по данному вопросу -пишите, авось исполниться8)
Маленький Тургенев был большой личностью. Наверное, роль играла фамилия. И пистолет. Когда у Тургенева спрашивали, почему он такой маленький, он доставал пистолет. И сразу становился большим. И богатым.
Потом маленький Тургенев купил автомат. И перед ним открылось по-настоящему большое будущее.
«Та-та-та», - любил говаривать маленький Тургенев, что на языке автомата значило «Будьте счастливы».
Потом маленький Тургенев купил автомат. И перед ним открылось по-настоящему большое будущее.
«Та-та-та», - любил говаривать маленький Тургенев, что на языке автомата значило «Будьте счастливы».
Однажды Лешик решил бросить Курить. И прямо заявил ей об этом.
- У тебя странное имя! – так прямо и сказал. Курить очень обиделась. И подключила Лешиков стук к электрическим контактам. Лешик аж засиял.
В следующий раз, решив бросить Курить, Лешик выбрал обрыв. Так Алексей, мужчина, рубаха-парень, и просто молодец, расстался с вредной привычкой.
- У тебя странное имя! – так прямо и сказал. Курить очень обиделась. И подключила Лешиков стук к электрическим контактам. Лешик аж засиял.
В следующий раз, решив бросить Курить, Лешик выбрал обрыв. Так Алексей, мужчина, рубаха-парень, и просто молодец, расстался с вредной привычкой.
Соскучились? МУХАХА! 8)
Однажды Лешик решил победь Зло. И херанул его ломом.
- А! – сказало Зло, и село, держась за коленку. - Дурак! Я же нежное!
- Ни хрена! – сказал Лешик, который был глух на одно ухо и любил корнеплоды. – Немцы не пройдут! И ненцы тоже, - подумав, добавил он на всякий случай, так как коренных народов Сибири в душе опасался чрезвычайно.
- ТЫ ЛОСЬ! ЛОСЬ! Мерзкий паршивый ЛОСЬ! – взвизнуло Зло, поправляя порванный чулок в сеточку, сотканный руками голодных китайских детей, и стряхивая с пушистой шапки из невинно убиенного белька золотистые блестки. – И еще ЧМО! Как коленке-то больно! – и хлюпая задом по мокрому снегу, начало раскачиваться и шипеть.
- Ура! – крикнул Лешик, и ударил Зло большой и очень твердой арматуриной, которую припасал давно и для дела.
- ПППППППСССССССССССШМЯК! – свистошмякунла арматурина.
- Ты дурак! – отозвалось Зло. – Я ж такое, я ж – навсегда! Ой, как коленке то больно! – и снова принялось мерзко шипеть. – И вообще, - внезапно встрепенулось оно, - ты кто такой?
- Скоро Новый год, - шмыгнул носом Лешик. – С праздником! – и счастливый, пошел домой.
- Черти что делается, черти что! – медленно поднималось с асфальта Зло. – Ну, прямо себя не хватает! А ты что уставился? ДУРАК! – рявкнуло Зло. И пнуло невинного милиционера в коленку.
Пушистый снег кружился, и рваной леопардовой шкурой ложился на город. Пьяной музыкой из-за туч несся крик Деда Мороза. Зло пинало набегающих сотрудников правопорядка и гнусно хохотало. Счастьем светился Лешик. До Нового года оставалось 32 с половиной дня. Все только начиналось.
Однажды Лешик решил победь Зло. И херанул его ломом.
- А! – сказало Зло, и село, держась за коленку. - Дурак! Я же нежное!
- Ни хрена! – сказал Лешик, который был глух на одно ухо и любил корнеплоды. – Немцы не пройдут! И ненцы тоже, - подумав, добавил он на всякий случай, так как коренных народов Сибири в душе опасался чрезвычайно.
- ТЫ ЛОСЬ! ЛОСЬ! Мерзкий паршивый ЛОСЬ! – взвизнуло Зло, поправляя порванный чулок в сеточку, сотканный руками голодных китайских детей, и стряхивая с пушистой шапки из невинно убиенного белька золотистые блестки. – И еще ЧМО! Как коленке-то больно! – и хлюпая задом по мокрому снегу, начало раскачиваться и шипеть.
- Ура! – крикнул Лешик, и ударил Зло большой и очень твердой арматуриной, которую припасал давно и для дела.
- ПППППППСССССССССССШМЯК! – свистошмякунла арматурина.
- Ты дурак! – отозвалось Зло. – Я ж такое, я ж – навсегда! Ой, как коленке то больно! – и снова принялось мерзко шипеть. – И вообще, - внезапно встрепенулось оно, - ты кто такой?
- Скоро Новый год, - шмыгнул носом Лешик. – С праздником! – и счастливый, пошел домой.
- Черти что делается, черти что! – медленно поднималось с асфальта Зло. – Ну, прямо себя не хватает! А ты что уставился? ДУРАК! – рявкнуло Зло. И пнуло невинного милиционера в коленку.
Пушистый снег кружился, и рваной леопардовой шкурой ложился на город. Пьяной музыкой из-за туч несся крик Деда Мороза. Зло пинало набегающих сотрудников правопорядка и гнусно хохотало. Счастьем светился Лешик. До Нового года оставалось 32 с половиной дня. Все только начиналось.
Со сказками пока не успеваю, так что пока - немного позитива от Пиксара
Добивая тему банка Славянского и роликов, добавляю Хармса, который Бекмамбетов считал своей лучшей работой в этом цикле, и Пушкина... Очень странного, но все-таки.
ЗЫ. Кстати, восхитительный "Синий цвет" в одном из предыдущих постов снял Лео Габриадзе, незабываемый Скрипач из вечного фильма всех времен "Кин-дза-дза". А текст читал его отец, Резо, великий художник, режиссер и писатель.
ЗЫ. Кстати, восхитительный "Синий цвет" в одном из предыдущих постов снял Лео Габриадзе, незабываемый Скрипач из вечного фильма всех времен "Кин-дза-дза". А текст читал его отец, Резо, великий художник, режиссер и писатель.
Этот фильм я посмотрел гораздо позже «Обыкновенного чуда», «Убить дракона» и прочих взрослых сказок. Он мелькнул на экране, и зацепил своей театральностью, непривычностью постановки, Юрским. Юрский был на тот момент моим чуть ли не самым любимым актером. «Интервенция», только снятая с полки и «Золотой теленок», подсмотренный в кинотеатре «Спартак», где работала кассиром моя мать, навеки перевернули мое представление о кино. Этот же фильм, при всей его простоте, цеплял за что-то живочеловеческое, и прибивал тебя к картонной стене, как бабочку в коллекционной коробке энтомолога.
Две песни из этого фильма преследовали меня многие годы. Всякий раз, пересматривая его, я их вспоминаю. И завидую умению снимать такое кино, и делать такие концовки.
Ну, и небольшой бонус
Две песни из этого фильма преследовали меня многие годы. Всякий раз, пересматривая его, я их вспоминаю. И завидую умению снимать такое кино, и делать такие концовки.
Ну, и небольшой бонус
Не "Синего цвета", не Есенина я до этого дня не видел. Случайно наткнулся на Мандельштама - и понеслось. Наверное, если бы вся реклама была такой... Хотя, на контрасте это еще больше бьет. Ну а сказки... Сказки сегодня позже.
Наверное, один из самых сильных роликов середины 90-х. Въедается в память напрочь. И не отпускает.
Меркнут знаки Зодиака
Над просторами полей.
Спит животное Собака,
Дремлет птица Воробей.
Толстозадые русалки
Улетают прямо в небо,
Руки крепкие, как палки,
Груди круглые, как репа.
Ведьма, сев на треугольник,
Превращается в дымок.
С лешачихами покойник
Стройно пляшет кекуок.
Вслед за ними бледным хором
Ловят Муху колдуны,
И стоит над косогором
Неподвижный лик луны.
Меркнут знаки Зодиака
Над постройками села,
Спит животное Собака,
Дремлет рыба Камбала,
Колотушка тук-тук-тук,
Спит животное Паук,
Спит Корова, Муха спит,
Над землей луна висит.
Над землей большая плошка
Опрокинутой воды.
Леший вытащил бревешко
Из мохнатой бороды.
Из-за облака сирена
Ножку выставила вниз,
Людоед у джентльмена
Неприличное отгрыз.
Все смешалось в общем танце,
И летят во сне концы
Гамадрилы и британцы,
Ведьмы, блохи, мертвецы.
Кандидат былых столетий,
Полководец новых лет,
Разум мой! Уродцы эти -
Только вымысел и бред.
Только вымысел, мечтанье,
Сонной мысли колыханье,
Безутешное страданье,-
То, чего на свете нет.
Высока земли обитель.
Поздно, поздно. Спать пора!
Разум, бедный мой воитель,
Ты заснул бы до утра.
Что сомненья? Что тревоги?
День прошел, и мы с тобой -
Полузвери, полубоги -
Засыпаем на пороге
Новой жизни молодой.
Колотушка тук-тук-тук,
Спит животное Паук,
Спит Корова, Муха спит,
Над землей луна висит.
Над землей большая плошка
Опрокинутой воды.
Спит растение Картошка.
Засыпай скорей и ты!
Николай Заболоцкий, 1929 год
Спокойной ночи, крепко спите,
Укусит клоп - его давите
Над просторами полей.
Спит животное Собака,
Дремлет птица Воробей.
Толстозадые русалки
Улетают прямо в небо,
Руки крепкие, как палки,
Груди круглые, как репа.
Ведьма, сев на треугольник,
Превращается в дымок.
С лешачихами покойник
Стройно пляшет кекуок.
Вслед за ними бледным хором
Ловят Муху колдуны,
И стоит над косогором
Неподвижный лик луны.
Меркнут знаки Зодиака
Над постройками села,
Спит животное Собака,
Дремлет рыба Камбала,
Колотушка тук-тук-тук,
Спит животное Паук,
Спит Корова, Муха спит,
Над землей луна висит.
Над землей большая плошка
Опрокинутой воды.
Леший вытащил бревешко
Из мохнатой бороды.
Из-за облака сирена
Ножку выставила вниз,
Людоед у джентльмена
Неприличное отгрыз.
Все смешалось в общем танце,
И летят во сне концы
Гамадрилы и британцы,
Ведьмы, блохи, мертвецы.
Кандидат былых столетий,
Полководец новых лет,
Разум мой! Уродцы эти -
Только вымысел и бред.
Только вымысел, мечтанье,
Сонной мысли колыханье,
Безутешное страданье,-
То, чего на свете нет.
Высока земли обитель.
Поздно, поздно. Спать пора!
Разум, бедный мой воитель,
Ты заснул бы до утра.
Что сомненья? Что тревоги?
День прошел, и мы с тобой -
Полузвери, полубоги -
Засыпаем на пороге
Новой жизни молодой.
Колотушка тук-тук-тук,
Спит животное Паук,
Спит Корова, Муха спит,
Над землей луна висит.
Над землей большая плошка
Опрокинутой воды.
Спит растение Картошка.
Засыпай скорей и ты!
Николай Заболоцкий, 1929 год
Спокойной ночи, крепко спите,
Укусит клоп - его давите
ШШШШШШ... Ночь на дворе
Только пришло осознание. Мне 30 лет. БЛЯТЬ...
В общем, поскольку у меня сегодня день рождения – соответствующая сказка.
Серега стоял у дверного глазка и смотрел на день рождения с подозрением. Он – день рождения, а не Серега – был толстым, круглым и юбилейным. Пускать день рождения на порог не хотелось – он был тридцатым, и Серега четко понимал – откроешь дверь, и все. Хана. Назад уже дороги нет. Серега глубоко вздохнул, и дернул на себя ручку.
- Серега! – радостно загудел день рождения, вламываясь в квартиру. – Сколько лет! Совсем большой! – и радостно ущипнул Серегу за щечку. – Сладкий! – и дернул на кухню.
Серега уныло пополз следом.
- Варенье, варенье, варенье…, - день рождения ползал по полкам. – Непорядок у тебя, Серега. Плохо гостей встречаешь! Ты осознаешь, что все прогрессивное человечество день рождения с вареньем ассоциирует, а ты – нет? И как нам теперь жить? А? Это ж трагедия!
- У меня вискарь есть, - буркнул Серега.
- Он же не сладкий! – радостно отозвался день рождения, звеня стаканами и булькая горлышком бутылки. – Он же не ложкой! Но хорошо! – и сочно рыгнул.
- Ты надолго? – полюбопытствовал Серега.
- Да на день! – беззаботно махнул рукой день рождения.
- А кажется, что на всю жизнь, - печально цыкнул зубом Серега. И немедленно выпил.
Серега стоял у дверного глазка и смотрел на день рождения с подозрением. Он – день рождения, а не Серега – был толстым, круглым и юбилейным. Пускать день рождения на порог не хотелось – он был тридцатым, и Серега четко понимал – откроешь дверь, и все. Хана. Назад уже дороги нет. Серега глубоко вздохнул, и дернул на себя ручку.
- Серега! – радостно загудел день рождения, вламываясь в квартиру. – Сколько лет! Совсем большой! – и радостно ущипнул Серегу за щечку. – Сладкий! – и дернул на кухню.
Серега уныло пополз следом.
- Варенье, варенье, варенье…, - день рождения ползал по полкам. – Непорядок у тебя, Серега. Плохо гостей встречаешь! Ты осознаешь, что все прогрессивное человечество день рождения с вареньем ассоциирует, а ты – нет? И как нам теперь жить? А? Это ж трагедия!
- У меня вискарь есть, - буркнул Серега.
- Он же не сладкий! – радостно отозвался день рождения, звеня стаканами и булькая горлышком бутылки. – Он же не ложкой! Но хорошо! – и сочно рыгнул.
- Ты надолго? – полюбопытствовал Серега.
- Да на день! – беззаботно махнул рукой день рождения.
- А кажется, что на всю жизнь, - печально цыкнул зубом Серега. И немедленно выпил.
Куплю слона
Свиной грипп был маленький и тощий, но страшный. УУУУУУУ! такой. Его все боялись. А он просто хотел дружить.
- Здравствуйте, - тихонько говорил свиной грипп, и пытался поцеловать новых знакомых в щечку.
- АААААА! – орали новые знакомые, и убегали. Грипп обижался.
Иногда на улицах он встречал более удачливых соратников: вон там прошла девушка в красной куртке в обнимку с гриппом обычным, ей навстречу радостно проулыбался молодой человек с ангиной. Скромно проковыляло ОРЗ, поддерживая под ручку седую и сморщенную старушку, радостно проскакала вслед за ребенком корь. Грипп вздыхал. Он был такой же, как все. Только свиной.
Одно было приятно: грипп показывали по телевизору. Каждый день. По всем каналам. Дали красивое научное прозвище, сравнивали с другими редкими и потенциально смертельными заболеваниями: лихорадкой эбола, атипичной пневмонией и другими опасными вирусами. Внимание гриппу льстило, и даже иногда заставляло улыбаться. Кроме того, душу приятно грело простое и ясное чувство: он был не один.
- Здравствуйте, - тихонько говорил свиной грипп, и пытался поцеловать новых знакомых в щечку.
- АААААА! – орали новые знакомые, и убегали. Грипп обижался.
Иногда на улицах он встречал более удачливых соратников: вон там прошла девушка в красной куртке в обнимку с гриппом обычным, ей навстречу радостно проулыбался молодой человек с ангиной. Скромно проковыляло ОРЗ, поддерживая под ручку седую и сморщенную старушку, радостно проскакала вслед за ребенком корь. Грипп вздыхал. Он был такой же, как все. Только свиной.
Одно было приятно: грипп показывали по телевизору. Каждый день. По всем каналам. Дали красивое научное прозвище, сравнивали с другими редкими и потенциально смертельными заболеваниями: лихорадкой эбола, атипичной пневмонией и другими опасными вирусами. Внимание гриппу льстило, и даже иногда заставляло улыбаться. Кроме того, душу приятно грело простое и ясное чувство: он был не один.
Как-то с другом моим, инопланетянином Бусюкиным, летели мы к неизведанным, как космос, мирам. На летающей тарелке летели, старательно вращая ее вокруг своей оси. То есть я-то, конечно, вращал. А вот Бусюкин – он нет, он не такой, он ленив, и вообще – подозрительно зеленый в крапинку.
Нет, вначале-то я конечно молчал: вращаю себе тарелку и вращаю, мне к тяжелой работе не привыкать: давишь кнопку, и получаешь трудовую копейку. Иногда можно и недожать, иногда можно и отпустить. Но тут-то мы, типа, на отдыхе. Тут-то мы, понимаешь, в одиночестве. Тут, понимаешь, на кнопку-то никто не нажмет, актромя тараканов, меня и Бусюкина. А Бусюкин с тараканами разленились, пьют «маргариту» из тюбиков, в карты в невесомости играют: у кого с карты масть улетела, тот и дурак.
Но терпеть это до бесконечности нельзя. Непотребство это, когда один на кнопку, чтоб вращалось, а другой в карты, и с тараканами. Несерьезный это подход, не товарищеский, а очень даже как у врагов, только у тех трусы в сердечко, а Бусюкин так, без трусов. У него кальсоны розовые, что, в общем, тоже серьезно раздражает.
Тут я, значит, Бусюкину и говорю:
- ИНОПЛАНЕТЯНИН БУСЮКИН, ГДЕ ВАША СОВЕСТЬ?! – громко так вещаю, со значением.
А у Бусюкина как раз карта поперла с хорошей мастью, неотлепляющейся. И он значит, начинает вид делать, будто не понимает он человечьего языка, а только инопланетянски тараторить может.
- Тарара! – так нагло и отвечает.
Сами понимаете, терпеть такое нельзя. Я так психиатру потом и сказал. Кнопку, конечно, не отпускал, но все Бусюкину высказал. А он и третьим глазом не ведет. Молчит, как полк пленных партизан, и притворяется Зоей Космодемьянской и четырьмя пионерами-героями одновременно.
Делать нечего. Запустил я в него стулом. Только, понимаете, какая оказия. Стул то космический, к полу привинченный. Но у меня ж сила. Во-первых, от того, что все время на кнопку давлю, а во-вторых – от возмущенья. Как собственного, так и небесных и прочих сфер. Выдрал я вместе со стулом кусок пола – и в Бусюкина запустил. Бусюкин, мерзавец, увернулся – а корабль падать начал. Потому как дыра в полу – это и не эстетично, и аэродинамику нарушает, а тарелка аппарат чувствительный и нежный: переживает. В общем, упали мы. Кроме Бусюкина. Он плавно опустился. Парашют у него был. И карты.
И вот что я хочу напоследок сказать, граждане судьи. Виноват. Знаю, виноват, что швырял стулом в Бусюкина. Но я ж за дело! Я ж не просто так. А то, что мы общественный туалет разрушили на улице Первомайской – так это все Бусюкин. Потому как тарелка его, и нечего было стулья к полу привинчивать.
- Подсудимый Бусюкин?
- И попрошу кальсон моих розовых не трогать! В порче сортира не виноват!
Нет, вначале-то я конечно молчал: вращаю себе тарелку и вращаю, мне к тяжелой работе не привыкать: давишь кнопку, и получаешь трудовую копейку. Иногда можно и недожать, иногда можно и отпустить. Но тут-то мы, типа, на отдыхе. Тут-то мы, понимаешь, в одиночестве. Тут, понимаешь, на кнопку-то никто не нажмет, актромя тараканов, меня и Бусюкина. А Бусюкин с тараканами разленились, пьют «маргариту» из тюбиков, в карты в невесомости играют: у кого с карты масть улетела, тот и дурак.
Но терпеть это до бесконечности нельзя. Непотребство это, когда один на кнопку, чтоб вращалось, а другой в карты, и с тараканами. Несерьезный это подход, не товарищеский, а очень даже как у врагов, только у тех трусы в сердечко, а Бусюкин так, без трусов. У него кальсоны розовые, что, в общем, тоже серьезно раздражает.
Тут я, значит, Бусюкину и говорю:
- ИНОПЛАНЕТЯНИН БУСЮКИН, ГДЕ ВАША СОВЕСТЬ?! – громко так вещаю, со значением.
А у Бусюкина как раз карта поперла с хорошей мастью, неотлепляющейся. И он значит, начинает вид делать, будто не понимает он человечьего языка, а только инопланетянски тараторить может.
- Тарара! – так нагло и отвечает.
Сами понимаете, терпеть такое нельзя. Я так психиатру потом и сказал. Кнопку, конечно, не отпускал, но все Бусюкину высказал. А он и третьим глазом не ведет. Молчит, как полк пленных партизан, и притворяется Зоей Космодемьянской и четырьмя пионерами-героями одновременно.
Делать нечего. Запустил я в него стулом. Только, понимаете, какая оказия. Стул то космический, к полу привинченный. Но у меня ж сила. Во-первых, от того, что все время на кнопку давлю, а во-вторых – от возмущенья. Как собственного, так и небесных и прочих сфер. Выдрал я вместе со стулом кусок пола – и в Бусюкина запустил. Бусюкин, мерзавец, увернулся – а корабль падать начал. Потому как дыра в полу – это и не эстетично, и аэродинамику нарушает, а тарелка аппарат чувствительный и нежный: переживает. В общем, упали мы. Кроме Бусюкина. Он плавно опустился. Парашют у него был. И карты.
И вот что я хочу напоследок сказать, граждане судьи. Виноват. Знаю, виноват, что швырял стулом в Бусюкина. Но я ж за дело! Я ж не просто так. А то, что мы общественный туалет разрушили на улице Первомайской – так это все Бусюкин. Потому как тарелка его, и нечего было стулья к полу привинчивать.
- Подсудимый Бусюкин?
- И попрошу кальсон моих розовых не трогать! В порче сортира не виноват!
Иван был не дурак. У него было три сына, и все как один – умные, один даже – с высшим образованием. В два года – высшее образование - это надо уметь. Ну, или иметь неглупого папу, который вовремя подсуетился. Надеюсь, всем все понятно. Права на коня тоже в тумбочке лежали. Дожидались.
Жена у Ивана была Василиса Прекрасная. Не то, что совсем, а потому, что Иван, как в общем, и рассказывал я, был не дурак. Во-первых, у Василисы в братьях было 33 богатыря, а во вторых, тяжелая сковородка.
Волк у Ивана был Серый. То есть, приобретенный вроде как на нетрудовые доходы да без лицензии, но официально, в магазине. «Хочу быть мокрым асфальтом!», - пищал Волк, но все упорно делали вид, что не понимают глупую псину. Иван, повторюсь, был не дурак.
Кощей был Бессмертный. Но дурак. Поэтому смерть хранил в игле, иглу – в яйце, яйцо в утке, утку – в зайце, зайца – в слоне, а слона – в зоопарке. Перекормленное детьми животное вымерло через два дня. Вместе яйцом и Кащеем. Иван долго смеялся. Помимо того, что он был не дурак, Иван любил весело пошутить над друзьями.
Спящая красавица была не одна, а две. Но одна была общественная и запущенная, а за вторую Иван брал деньги. И много. Но вы не продумайте – просто за поцеловать. Иван был не дурак, и понимал, что понты – они двигатель прогресса.
Однажды Ивану на голову упало яблоко. Молодильное и крепкое. Как Ньютону. Ньютон придумал закон. Иван стал дураком. Тут-то и началась сказка. И, самое главное – волк очень радовался. И
Жена у Ивана была Василиса Прекрасная. Не то, что совсем, а потому, что Иван, как в общем, и рассказывал я, был не дурак. Во-первых, у Василисы в братьях было 33 богатыря, а во вторых, тяжелая сковородка.
Волк у Ивана был Серый. То есть, приобретенный вроде как на нетрудовые доходы да без лицензии, но официально, в магазине. «Хочу быть мокрым асфальтом!», - пищал Волк, но все упорно делали вид, что не понимают глупую псину. Иван, повторюсь, был не дурак.
Кощей был Бессмертный. Но дурак. Поэтому смерть хранил в игле, иглу – в яйце, яйцо в утке, утку – в зайце, зайца – в слоне, а слона – в зоопарке. Перекормленное детьми животное вымерло через два дня. Вместе яйцом и Кащеем. Иван долго смеялся. Помимо того, что он был не дурак, Иван любил весело пошутить над друзьями.
Спящая красавица была не одна, а две. Но одна была общественная и запущенная, а за вторую Иван брал деньги. И много. Но вы не продумайте – просто за поцеловать. Иван был не дурак, и понимал, что понты – они двигатель прогресса.
Однажды Ивану на голову упало яблоко. Молодильное и крепкое. Как Ньютону. Ньютон придумал закон. Иван стал дураком. Тут-то и началась сказка. И, самое главное – волк очень радовался. И
Главным наркотиком для Кузякина был не героин, не ЛСД, и даже не гашиш. Кузякин игнорировал «колеса» в маленьких пластиковых стаканчиках из-под лекарств, крэк и его дешевые пластиковые трубки, табак во всех видах и невнятный алкоголь в бутылках. Он сумрачно жалел пирожные, и не прикасался к женщинам. Не любил клей. К морфину относился прохладно. Глобальный кризис, как и галлюциногенные грибы, он обходил стороной. Не играл в карты. Воздерживался от посещения коров. Только одно приводило Кузякина в экстаз. Огурец. Да.
Он лежал, соленый, зеленый, пупырчатый, на прохладной фарфоровой тарелке, сочащийся рассолом, в окружении веток петрушки и украшенный долькой чеснока. Сочный, вкусный, только что из банки. Четыре маленькие дырочки от вилки, желтоватый развод по боку. Огурец, и Кузякин готов продать Родину. Причем если подумать, то дважды. Нет, не пицца – пиццу Кузякин не любил, гнусное изобретение итальянцев, нет, не гречневую кашу – ее надо варить. Огурец. Вершина творения. Вершина человеческого гения. Его надкусишь – и блаженно вздохнешь. Белые семечки в каплях водянистого сока побегут по руки водами Амударьи. Кузякин нежно берет огурец двумя пальцами… В этот момент жизни он – счастлив.
Он лежал, соленый, зеленый, пупырчатый, на прохладной фарфоровой тарелке, сочащийся рассолом, в окружении веток петрушки и украшенный долькой чеснока. Сочный, вкусный, только что из банки. Четыре маленькие дырочки от вилки, желтоватый развод по боку. Огурец, и Кузякин готов продать Родину. Причем если подумать, то дважды. Нет, не пицца – пиццу Кузякин не любил, гнусное изобретение итальянцев, нет, не гречневую кашу – ее надо варить. Огурец. Вершина творения. Вершина человеческого гения. Его надкусишь – и блаженно вздохнешь. Белые семечки в каплях водянистого сока побегут по руки водами Амударьи. Кузякин нежно берет огурец двумя пальцами… В этот момент жизни он – счастлив.
Лучший рассказ начинается там, где заканчивается история. История о вчера и завтра. Мягкий дымок кофейного пара поднимается над клеенчатым столом, и янтарный виски плещется отражением в стакане, мягко окрашивая дуб барной стойки в леопардовые пятна. Рассказ, сотканный в дыму мутного сигаретного дыма, отдаленно пахнущего кисловатым запахом пороха: где-то сейчас идет битва, и ружья выплевывают отравленные кусочки свинца в черные африканские тела, взрывая синеву неба алыми цветами разлетающихся в пыль тыквенных черепов.
До полудня оставалось семнадцать минут, когда он уже был пьян. Пьян как Хэмингуэй, трезв, как Сартр. Шелестели крыльями голуби, злые, глупые птицы, и обрывки бумаги неслись по шерстяному асфальту, подхваченные жарким воздухом лета. Человек не умел видеть будущее, зато прошлое он мог перемотать на любой миг, как старую магнитофонную кассету. Медленно-медленно, и жестяная банка памяти начинала рассыпаться перед ним яркой оберткой сладко-приторных конфет счастья.
Первый поцелуй и последняя сигарета, свежий бриз на берегу соленого и ласкового моря, улыбка матери и майский дождь. Как магнитофон, только без перемотки вперед, кассета на карандаше. Медленно-медленно.
Человек не умел видеть ангелов, и это было странно, потому что они умели видеть его. Они приходили к нему в комнату, и стояли там десятками, сотнями тысяч, молча смотря в его пустые глаза, наблюдая, как он работает, прибивает гвозди, смотрит на пылинки сквозь призму солнечного света, и вдыхает пыль. Незримый сонм небесных вершителей ждал, пока человек встанет с толчка и начнет чистить зубы. Где-то там, среди невидимых утром звезд, чему-то усмехалась вселенная.
В пятницу. Это случилось в пятницу. В пятницу, день, который он не любил. Где-то в Монголии табун потных лошадей несся по степи, подгоняемый пастухом в ватном халате и войлочной шапке. На северном полюсе белый медведь поймал рыбу и радостно гонял ее по гладкому, как зеркало, льду. В очередной раз рухнула биржа, а котировки акций маленькой фирмы по производству соковыжималок отчего-то поползли вверх. Капля смолы закончила свой многодневный путь, слезой застыв на коре сосны. В пятницу, без 17 минут полдень, пьяный человек вспоминал счастье, и армия ангелов следила за каждым мгновением его мимолетного бытия.
В 11 часов 17 минут и 32 секунды, в пятницу, жарким летним днем, грузовик с холодильниками врезался в лавку с арбузами. Витрина закрытого еще кафе разлетелась искрами, осыпав блестками неизбежного случайных прохожих. Пьяный человек, который умел вспоминать прошлое, внезапно встрепенулся и замер. Стрелки часов остановились, а ангелы пришли в движение.
- КАВАБАНГА! – заорали в телевизоре черпашки-ниндзя. И время, сметая все на своем пути, радостным потоком бросило жизнь вперед. Все только начиналось.
До полудня оставалось семнадцать минут, когда он уже был пьян. Пьян как Хэмингуэй, трезв, как Сартр. Шелестели крыльями голуби, злые, глупые птицы, и обрывки бумаги неслись по шерстяному асфальту, подхваченные жарким воздухом лета. Человек не умел видеть будущее, зато прошлое он мог перемотать на любой миг, как старую магнитофонную кассету. Медленно-медленно, и жестяная банка памяти начинала рассыпаться перед ним яркой оберткой сладко-приторных конфет счастья.
Первый поцелуй и последняя сигарета, свежий бриз на берегу соленого и ласкового моря, улыбка матери и майский дождь. Как магнитофон, только без перемотки вперед, кассета на карандаше. Медленно-медленно.
Человек не умел видеть ангелов, и это было странно, потому что они умели видеть его. Они приходили к нему в комнату, и стояли там десятками, сотнями тысяч, молча смотря в его пустые глаза, наблюдая, как он работает, прибивает гвозди, смотрит на пылинки сквозь призму солнечного света, и вдыхает пыль. Незримый сонм небесных вершителей ждал, пока человек встанет с толчка и начнет чистить зубы. Где-то там, среди невидимых утром звезд, чему-то усмехалась вселенная.
В пятницу. Это случилось в пятницу. В пятницу, день, который он не любил. Где-то в Монголии табун потных лошадей несся по степи, подгоняемый пастухом в ватном халате и войлочной шапке. На северном полюсе белый медведь поймал рыбу и радостно гонял ее по гладкому, как зеркало, льду. В очередной раз рухнула биржа, а котировки акций маленькой фирмы по производству соковыжималок отчего-то поползли вверх. Капля смолы закончила свой многодневный путь, слезой застыв на коре сосны. В пятницу, без 17 минут полдень, пьяный человек вспоминал счастье, и армия ангелов следила за каждым мгновением его мимолетного бытия.
В 11 часов 17 минут и 32 секунды, в пятницу, жарким летним днем, грузовик с холодильниками врезался в лавку с арбузами. Витрина закрытого еще кафе разлетелась искрами, осыпав блестками неизбежного случайных прохожих. Пьяный человек, который умел вспоминать прошлое, внезапно встрепенулся и замер. Стрелки часов остановились, а ангелы пришли в движение.
- КАВАБАНГА! – заорали в телевизоре черпашки-ниндзя. И время, сметая все на своем пути, радостным потоком бросило жизнь вперед. Все только начиналось.
